Речь Чарльза Менсона на суде. Часть 2

(Читать первую часть…)Я никого не убивал и никому не приказывал убивать. Сотни раз, при всяких обстоятельствах я мог бы вообразить себя Иисусом Христом, но и пока я точно не решил, кто я и что я такое. Мне дали имя и номер, и я жил в камере под своим номером и своим именем. Я не знаю, кто я такой… Вы сделали меня по своему подобию и желанию — дьяволом-садистом, потому, что это — вы. Во мне вы видите свое отражение — ведь и мне плевать на ваши дела и на вас.

Я стою здесь перед вами, перед судьями, и улыбаюсь, вы можете сделать со мной все, что хотите, но не можете пощупать, потому что я — лишь моя любовь, я даю ее себе и люблю себя. Я в первую очередь ищу себя, и я нравлюсь себе, а вы живете, наслаждаясь свом самомнением. Я прекрасно знаю, что я сделал.
Я лишь даю понять брату, что сделаю ради него все, даже отдам за него жизнь на поле боя или где-нибудь еще, он может поднять упавшее знамя и идти дальше, делая то, что считает нужным. Это уже не моя ответственность. Я не говорю людям, что делать.
Я никогда не пойду по трупам слабых, навязывая свое. Вы — это не вы, а лишь отражение всего, что знаете и чему вас учили. Это родители сказали вам, что вы такое. Они сформировали вас еще до 6-летнего возраста. А когда вы учились в школе и присягали на верность флагу, они заманили вас в ловушку «Истины», потому что вы еще не знали лжи, пока эта ложь не отразилась в вас.

Нет, не несу я ответственности за вас. Ваша карма — не моя, мой отец — дом заключения, тюрьма. Мой отец — ваша система. Каждый из вас — отражение каждого из вас, и, находясь в переполненной комнате, вы не перестаете жить один на один с собой — и это будет вечно. Для одних — такая жизнь ад, для других — рай. Я ел из ваших мусорных баков, надевал вашу поношенную одежду, многое воспринял и тут же захотел вернуть. Я делал все возможное, чтобы прожить в вашем мире, а вы хотите меня убить. Увидев вашу некомпетентность, я сказал себе: «Да я уже мертв, я всю свою жизнь был мертвецом — я жил в выстроенном вами склепе.»

Я получил семь лет за чек на 37 долларов. Я получил двенадцать лет тюрьмы потому, что у меня нет родных. А сколько еще вот таких сыновей вы держите здесь?
Их. — несметное количество, большинство из них — чернокожие и они очень злые. И они просто с ума сходят, просто с ума сходят от ненависти ко мне. Я спрашиваю их: «Почему вы ненавидите меня?». А какой-нибудь такой парень отвечает: «Да я психую по твоему поводу из-за того, что сделал твой отец. А я смотрю сначала на него и говорю: «Ну-ну!» — потом я смотрю на своих предков и говорю: «Если бы и на самом деле на земле существовал бы Дьявол, этим Дьяволом был бы я сам.» И он может заполучить мою голову в любой момент, когда только ему захочется, да и все вы можете получить ее, как только пожелаете. Время от времени я думаю, а не отдать ли вам ее, голову мою. Иногда мне хочется наброситься на вас и тра-та-та! — стреляйте в меня. Это легче, чем видеть, как вы сами себя ненавидите. Это ведь ваш гнев отражается во мне, тот самый гнев, который сидит внутри вас.

Я не могу вас презирать. Я — это вы. Вы — кровь моя. Вы — братья мои. Вот почему я не могу сражаться с вами. Но если бы мог, то вот этим микрофоном вышиб бы вам мозги, вы этого заслуживаете. Каждое утро вы едите вот это мясо вот этими зубами. Вы — убийцы, вы убиваете все то, что лучше вас. Разве я могу сказать вам что-нибудь новенькое? Я и сам знаю, что нет. Только вы сами себе можете что-нибудь сказать. Исходя из этой идеи, я выстроил целую философию: «Вы говорите себе, я — себе».

Я живу в своем мире и я — сам себе король в этом мире,- неважно, пустыня это или свалка, или еще что-нибудь. Я принадлежу сам себе. Можете вырвать мне клыки, но меня у меня самого вы забрать не сможете. Вы можете убить Эго, вы можете убить гордость, вы можете убить желание человека, желание человеческого существа. Вы можете запереть его в камере, вы можете выбить ему зубы размазать по стенке его мозги, но душу убить вы не сможете. Она всегда присутствует здесь, у нее нет начала, нет конца. Вы не можете остановить ее, она — гораздо больше, чем «Я». Иногда я заглядываю в нее и то, что я вижу, пугает меня.

Правда здесь, правда именно здесь, эта минута и есть правда, а мы существуем именно в это мгновение. Вчерашний день — сегодня вам не доказать того, что случилось вчера, на это уйдет весь день, а затем наступит завтра, и вы не сможете доказать случившееся на прошлой неделе. Вы не сможете ничего доказать, разве только самим себе.
Моя реальность — это только моя реальность. Я нахожусь внутри самого себя, в своей реальности. То, что принадлежит вам, то принадлежит вам, мне на это начхать. Все, что вы делаете,- ваша проблема. То же самое происходит и у меня в семье, а каждый в моей семье — белый человек, потому, что моя семья — белая. Есть белая семья, есть — черная, есть — желтая, есть семьи коров или мулов. Существует полно всяких разных семей. Мы должны, прежде всего, найти себя, потом Бога, а доброта, доб-ро-та! — идет следом за Богом. Этим я и занимался. Я трудился в поте лица, вычищая дом, делая за Никсона его работу. Это он должен был стоять на обочине дороги и подбирать детей. А он в это время сидел в Белом Доме, посылая их на войну.

Один приятель, стоя на свидетельском месте, сказал, что я приставил нож к его горлу. Да, я сделал так. Я приставил нож к его горлу. И он сказал, что я несу ответственность за все эти убийства. На сегодняшний день я сделал все, что мог, я отдал все, что я мог отдать. Вины и неправоты я не чувствую. Я не нахожу ничего неправильного. Я взглянул на неправильность, на ошибочность — они относительны. Неправильно не иметь денег. Неправильно, когда ты просрочил платеж на свою машину. Неправильно, если ломается телевизор. Неправильно, когда убивают президента Кеннеди. Неправильно, неправильно — ты зацикливаешься на этом, эти несправедливости накапливаются в вашем сознании. Они вас измордовывают, и вы в смятении…

Я пораскинул собственными мозгами. Я позаботился сам о себе. Я посмотрел на вас и сказал: «Отлично, вы соображаете сами, вы думаете за себя, а потом родители, ваши президенты, ваши проповедники и политики укладывают в ваши мозги якобы ваши суждения, выводы, взгляды.» «Ну-ну, -сказал я,- и если себе вы кажетесь настоящими, то мне — нет. Вы — как бы пирог из мыслей других. И живете вы ради хорошего мнения других и на ваших лицах я вижу боль, и вы не уверены в том, что вам нравится, и вы вечно сомневаетесь, а хорошо ли вы выглядите. «И я посмотрел на вас и сказал: «Что ж, они хороши для меня?» А вы тогда посмотрели на меня и сказали: «Фу, он для нас нехорош.»

А мне плевать, каков я в ваших глазах. Мне все равно, что вы обо мне думаете и мне все равно, что вы со мной сделаете. В любом случае я всегда был ваш. Я всегда сидел в вашей камере. Я смотрел из окна, как вы катаетесь на велосипедах, или разглядывал обложки журналов, мечтая, как я пойду в колледж, как я смогу делать все, что делаете вы, но — какое счастье, о, какое счастье, братья и сестры! — что я именно такой, какой я есть. Потому что, когда это достигает вашего слуха и никто из вас не ведает, что творит, поверьте лучше, что я буду на вершинах своих мыслей. Я буду знать, что делаю… Я буду точно знать, что я делаю. Если только вы отпустите меня на свободу до того, как уничтожите меня. Но и тогда по-настоящему я не буду заморачиваться, потому, что я все еще буду там, и я все еще буду знать, что я делаю.

В мыслях своих я вечен. В мыслях своих я живу вечно, и в мыслях своих я всегда жил вечно. Я всего лишь такой, каким вы сделали меня, я – всего лишь ваше отражение.
Я делал всегда то, что от меня требовали. Я мыл полы, когда этого требовали. И был достаточно умен, чтобы не попасть в тюрьму, и слишком глуп, чтобы чему-то научиться.
В тюрьме же я сидел, ни о чем не думая. Думать было не о чем. Кто-то приходил, рассказывал о своей жизни, о своем прошлом, я же не рассказывал ни о делах, ни о прошлом, потому что я всегда сидел в этой комнате с кроватью, тумбочкой и столом.
И приходят в голову вопросы: «Сколько в стене трещин, где живут мыши, о чем они думают?» И ты понимаешь, какие они умные, эти мыши. А на воле ты уже способен читать мысли людей.
Вот Линда Касабиан свидетельствует против своего отца, которого никогда не любила, т.к. была мужененавистницей. Это опять же вина мужчин. Женщина все переиначивает и снова вешает на мужчин всех собак. Это мужчина сделал ее такой. Мужчина работал ради нее, горбатился ради нее, мужчина делал все, что угодно, ради нее, а она слоняется по дому и говорит ему, что он должен делать, потому что она, в общем и целом, как бы продолжение его собственной матери. Его мать говорила ему, что нужно делать и дрессировалп его 20 лет, а потом передала его жене из рук в руки. Затем эта женщина приняла его и диктовала ему, что носить, когда вставать, когда топать на работу. А когда она заняла свидетельское место, она говорит: «Я посмотрела в глаза этого умирающего мужчины, и я поняла, что это — ошибка Мэнсона.»

Она знала, что это — моя вина, потому, что она никогда не видела смерти. Если она не может видеть смерть, моей вины в том нет. Почему она должна винить во всем меня? Я могу спокойно встретить смерть. Я занимался этим постоянно. Ведь в заключении ты находишься в постоянном страхе, в вечном ожидании смерти, потому что там — мир жестокости, и человек постоянно должен быть начеку. Поэтому — спасибо жестокости и боли за то, что я жив.

Я наблюдаю, как проецируются свидетельства в суде на защитников. Это совсем не то, что мы говорим, это то, что кому-то кажется, что мы так говорим. Слова меняются : например, там на сверх того «вне того» на «на вершине». Семантика превращается в игру словами в зале суда для доказательства того, что уже ушло в прошлое, братья, что давно прошло, сестры. Можно лишь рассуждать или моделировать картину столетней давности. Реально только настоящее. Слова ходят по кругу. Они одни и те же, но всегда разные. Можно говорить: «Вы правы, но, но…» — и это «но» замучает всех до смерти. Но, но, но…
Эту девушку вы допрашивали 19 дней, отмазывая от убийств. Отмазали. Не знаю, сколько денег она заработает на публикациях в журналах и всякой такой ерунде. Вы сделали ее героиней и это — ваша женщина. Это то, что вы воспеваете. Вы забыли Бога. Вы
воспеваете женщину. Вы ставите женщину впереди мужчины. Женщина — не Бог. Женщина — это всего лишь отражение ее мужчины, может быть, ее мужа.

Но зачастую и мужчина — отражение его женщины. И если мужчина не поднимается выше уровня женщины — это его проблема, а не моя. Но выставляя эту женщину против меня, вы навязываете мне эту проблему.

Она свидетельствует против меня, — нет повести печальнее. Рассказывает, как она принимала все мыслимые и немыслимые наркотики или как воровала и лгала, но вот теперь говорит правду. Отлично. Говорит, как лицо незаинтересованное (не считая этих 7 убийств). Довольно смехотворно звучит, когда вы смотрите на меня и говорите: «Вы угрожали убийством человеку, если он проболтается. Да. Там, откуда я пришел, есть свой закон: если ты стучишь, ты должен быть готов к смерти. А я никогда не стучал, потому что хотел жить. Я всегда следовал этому закону. Это — единственный закон, который я знаю и которому я подчиняюсь. Вы же ставите стукачей на постамент.

В моей реальности все это не имеет смысла, она не пересекается с вашей. У вас своя реальность и вы вынуждены жить с тем, во что вы верите. Но эта женщина пришла сюда и дала свидетельские показания. Она сказала, что она неуверенна, но что все может быть.
Вам невозможно объяснить это магическое мистическое путешествие. А магическое мистическое путешествие и случается тогда, когда вы отлавливаете кого-нибудь и начинаете играть свою роль. Сегодня вы можете подцепить ковбоя и носиться с ним целый день, изображая ковбоя и из себя. И шляпа к вашим услугам, и лошадь.
Вот и все, что мы сделали. Мы играли роли мамочки и папочки, любили друг друга. Делали все — лишь бы быть в рамках закона, не вымогали деньги, не воровали. И я нашел другой смысл в жизни, чем нарушение закона. Я задал закону его направление. Если я нарушу его, он, этот закон, спровадит меня опять в могилу.

Я не нарушил течение закона, но все время казалось, что кто-то пытается восполнить досадный пробел, кто-то все время принюхивается и говорит: «Он это сделает, сделает. Мы вытащим его и поставим сюда. Мы повесим всех собак на него, мы можем довести дело до этого.»

И тогда слова этой женщины приобретают другое значение и понимание всего поднимается на другой уровень. Почему какая-то женщина встает и, проецируя себя на мужчину, говорит: «На самом деле он мне ничего не говорил, но я знала, что это исходит от него». Таково ее предположение. Должен ли я быть признан виновным на основании ее предположения?

Вы можете только предполагать, что сделали бы на моем месте, но это вовсе не означает, что я поступил бы именно так. Это вовсе не означает, что моя философия — истина в последней инстанции. Эта философия справедлива только для меня. Ваша философия, ваши взгляды — это то, что вы есть сами. Мне неважно, что вы там думаете. Но, я уверен, ваши сердца и души так же виновны во Вьетнамской войне, как и я виновен в убийстве этих людей.

Я знаю парня, работавшего на скотобойне , — он молотом убивал коров весь день, а после шел домой и, ужинал с детьми, ел мясо им же убиенных. А после он шел в церковь, читал Библию, и наверняка говорил: «Это — не убийство». А я смотрел на него и говорил: «Это бессмысленно, о чем ты твердишь?» Потом я смотрел на зверя и я говорил: «Так кто же зверь?». Я — ЭТОТ ЗВЕРЬ. Я — ЭТОТ ЗВЕРЬ. Я — самый огромный зверь, который когда-либо ходил по земле. Я убиваю все, что шевелится. Я несу за это ответственность как разумное существо. Но долго так продолжаться не будет. Господь призовет вас к ответу за это. Этот мир создали вы. Я никогда не создавал его. И вы живете в созданном вами мире. Вы, платя налоги, направляясь на работу и устраивая суды, подобные этому, сделали мир таким.

Правда вас не волнует. Вы играете общественным мнением, продавая газеты для набожных обывателей. Приняв аспирин или «Алка Зельцер», вы надеетесь не думать об истине и не быть в печали, и не видеть себе после похмелья от посещения вечеринки Helter Skelter и веселья от того, что недоступно вашему пониманию.

СУДЬЯ: Мистер Мэнсон, пожалуйста, говорите по существу дела.

МЭНСОН: По существу дела? По существу? Да существо этого дела состоит в том, что мистер Янгер — Генеральный прокурор и, может быть, неплохой человек, делающий свое дело. Я не знаю его, не сужу, но именно он привел меня сюда. Именно он посадил меня сюда. И м-р Булиози получает деньги за свою работу. Вот в чем существо вопроса. Что бы он ни делал — он это делает. Но я не могу решать, прав он или нет. Это решать ему.
Я всегда жил вне закона, а это трудно — никто тебя не защитит, кроме тебя самого. Но и, живя в законе, себя не защитить. Вы не имеете права убить насильника или торговца наркотой. Вам не навязать свою волю другому в рамках закона. На ранчо я всем делился с людьми. Даже когда никто не хотел чистить сортиры,- я делал это. Люди видели этот мой пример, когда я убирал выгребную яму играючи, улыбаясь. Мы и из этой процедуры сделали веселое магическое путешествие. Мы тряслись по хайвэю в автомобиле 1958 года выпуска, и нас нагнал «Ягуар», я сказал Клему: «Хватай его, Клем, мы похитим его
или стащим все его денежки.» А Клем сказал: «Что мы должны сделать?» А я ответил: «Да стукнуть его молотком по башке.» Вот вам еще одно мистическое магическое путешествие.

А Линда Касабиан, выступая в качестве свидетельницы, заявляет: «Они собирались убить человека, они собирались убить человека в автомобиле.» Вам такое заявление кажется серьезным. А мы превратили это в игру на ранчо. Helter Skelter — это ночной клуб. Хелтер Скелтер, выражаясь художественно, означает смятение, но не войну с кем бы то ни было. Но не означает, что одни люди собираются убивать других людей. Это значит только то, что оно значит. Helter Skelter — это заварушка. А заварушки быстро сходят на нет. А если вокруг вас заварушка никак не успокаивается, вы можете называть ее, как вам будет угодно.

Это — не устроенный мной заговор. Это не моя музыка. Но в ней я различаю голос: «Вставай?» Он говорит: «Убей!» Не я ее писал, за что меня обвинять? Я не проецировал ее в ваше сознание. А этим общественным сознанием напичканы газеты, и вы хотите, чтобы люди ему верили. Я же призываю вновь вернуться к фактам. Можно вызывать сюда толпы свидетелей и выслушивать только то, во что они верят. То, во что верю лично я, на сегодняшний день самое правильное. Я не верю во что-либо, имевшее место в прошлом. Я говорю с вами, находясь в сегодняшнем дне. Потому что здесь не о чем беспокоиться, здесь не о чем думать, здесь нет ничего, о чем следовало бы заморачиваться. Мой дом — един, и он со мной, он — это я.

Я смотрю на те факты, которые вы привезли сюда и представили суду, и я смотрю на эти 12 фактов, которые в свою очередь смотрят на меня и судят меня. А если бы я судил их, каким было бы соотношение сил? Как бы вы себя чувствовали, если бы я судил вас? Мог бы я судить вас? Я могу судить вас только в том случае, если вы будете судить меня. Вот это факт.

М-р Булиози — крутой обвинитель, образованный, с прекрасной речью, гений. У него есть все, о чем только может мечтать юрист, для процесса, кроме одного — самого дела. Самого дела нет. Если бы я сам себя защищал, я бы это доказал, вызвал бы своих свидетелей и дал бы свое видение положения вещей. Когда что-то не ясно, вы обращаетесь к фактам и показаниям. К чему же еще? О да, к ремешку на мокасинах. Сколько человек носили мокасины с такими ремешками? Вы поместили меня в пустыню, одев во все кожаное, и выдернули ремешок из моего башмака. Наверное, ремешок можно вынуть у многих… В этом-то и все дело. Потом вы заявили, что такой же ремешок был повязан у меня на шее. Вообще-то я всегда носил такой же на голове, когда волосы мои были длинными,- тогда они не лезут в глаза. А вы опустили его пониже на шею. И я представил, как так же поступают сотни волосатых… В этом деле можно найти много истин и аспектов, можно найти море понимания. Ужасно смотреть на 7 трупов и 102 ножевых ранения. Врач и обвинитель поведали о способах их нанесения, с той лишь целью, чтобы показать, что если меня оправдают, то такая же участь ощутить себя трупом ждет и вас. Они не утверждают, что я это сделал, это и так очевидно.

Один из свидетелей — Пол Уоткинс — ушел от родителей, и мы приняли его. Он пришел и спросил: «Мне негде жить. Я могу здесь остаться?» И я сказал: Конечно.» Он искал образ отца, но я не отец, и сказал ему: «Для того, чтобы стать мужчиной, ты должен встать, подняться с колен и стать отцом для самого себя.» Но он все еще бредит этим образом. Он отправляется в пустыню и находит там образ отца. Когда он явился на место для дачи свидетельских показаний, я даже не вспомню, что он сказал, имело ли сказанное им какую-либо относительную ценность. О-о, предположительно прозвучало такое — я приказал взять нож и убить шерифа Шошона… Лично я не знаю никакого шерифа из Шошона. Я не думаю, чтобы я там бывал. Не отрицаю, что мог бы это сказать шутя, идея в общем-то неплохая. Но, честно говоря, не могу припомнить такую фразу: «Возьми нож, переоденься и иди выполняй то, что приказал делать Текс». Или: «Возьми нож и иди убивать шерифа.»

Я не припомню, чтобы говорил кому-нибудь: «Возьми нож и прикончи кого-нибудь или что-нибудь.» Я в бешенстве, когда убивают змей, кошек, собак, лошадей, и мяса я не ем, чтобы не быть причастным к убийству. А вы отправляете парня, который против убийства, на место свидетеля и все хором упрашиваете его убить вас. Вы просите, чтобы он судил вас. Потому что мои слова убивают все ваши домыслы, вашт мнения и ваши построения. То, что вы принимали за истину, умирает. Потому что вы все знаете, а я знаю, что вы знаете, что я знаю, что знаете вы и т.д. Круг замыкается.

Вы скажете: «И что же из этого следует?» Обратимся снова к фактам. Вы говорите, что для моих мозгов — факты вещь сомнительная. На самом деле они не значат ничего. Фактами их может называть окружной судья. Вы сами — и есть факты. А факты по делу даже и не относительны… Они соотносятся с 8-м столетием. Они соотносятся с 13-м столетием. Они соотносятся с вашим возрастом или с маркой ваших наручных часов. Я никогда не жил, как надо, вовремя. Звонит звонок — я просыпаюсь. Звонит звонок — я засыпаю. Звонит звонок, и я проживаю всю свою жизнь под звонок. Я никогда не жил по-другому. Я вставал по звонку и делал все по звонку. Когда ваши мозги не настроены по общему времени, все выглядит совершенно по-иному. Ваше время — искусственное порождение. Считайте, если хотите, меня виновным. Я не в обиде. Я знаю то, что знаю, и никто и ничто не отнимут это у меня.

Я — негодяй, дьявол. И со своей точки зрения вы правы — такой я и есть. Я — любой, я тот, кого вы пожелаете видеть во мне. Слова теряют смысл в данный момент. Движение реальнее. Индейцы выражали им свои чувства. Если бы я так мог, то объяснил свои ощущения, то, что внутри. Вы же изобрели слова, изобрели словарь и объявили: «Вот что значат слова». Значат для вас, но у кого-то совсем другой словарь. Как и предметы и понятия для всех разные. Свидетель говорит на вашем языке, я же могу говорить только своими словами.

На следующий день я уже не повторю сказанное. Я забывчив, не помню даты и дни недели. Но это судебное дело реально для меня и я говорю: «Что я должен сделать, чтобы ваши люди отпустили меня с моими детьми в пустыню?»

У вас есть ваш мир. Делайте со своим миром, что хотите. Я в нем не обучался. Я не верю в вашу церковь. Я не верю ни во что из того, что вы делаете. Я не говорю, что вы неправы, и я надеюсь, что вы скажете — он прав в своей вере в то, во что он верит.

Убийство? Убийство — это отдельный вопрос. Это движение, акт. Вы забираете чужую жизнь. Бум! И нет человека. Куда он ушел? Он умер. Он тоже мог сделать движение и забрать мою жизнь. Солдат в бою отдает жизнь. А дает ли это ему право взять другую жизнь? Нет. Потому что после мы судрш наших солдат за убийство, т.е. за то, за что мы посылали их делать, чему мы учили. Сниму шляпу, если вы это понимаете. Но сам в этом участвовать не хочу.
Мой мир и покой — в пустыне или в тюремной камере. Если бы в камере было солнце, я был бы ей доволен больше, чем вашим обществом, вашей реальностью и вашей игрой словами.

Сюда приходят свидетели и дают показания, исходя из того, что подходит им, а не мне. Что лучше для них, а не для меня. И вы говорите: «O.K., а что она еще сказала тогда?» Она сказала: «Вы видите во мне только то, что вы хотите увидеть во мне.» Вы видите в ней только то, что вы сами заложили в нее, потому что когда вы долго принимаете ЛСД, вы достигаете стадии небытия. Вы достигаете стадии полной прострации — никаких мыслей. Вот вам пример: вы находитесь в комнате с еще одним человеком, вы — под действием ЛСД, а парень спрашивает: «Как тебе мой спортивный костюмчик?» А ты, судя по всему, не обращаешь на него никакого внимания. Спустя две или три минуты, парниша, загрузившийся ЛСД, может повернуться и сказать: «Черт, симпатичный у тебя спортивный костюмчик» — это он так среагировал. Он среагировал лишь на специфическую терминологию, на человека, который находился вместе с ним в комнате.

Реакция на вопросы происходит с большим, с огромным опозданием. Так и 2 человека в камере взаимодействуют как сообщающиеся сосуды. Я сидел в одной камере с 80-летним стариком и слушал его рассказы про свою жизнь, я ее как бы переживал, и он стал мне одним из моих отцов. Он — еще один из отбросов вашего общества, мусорных баков, пятен. И я — один из таких отбросов. Я такой же рокер или тот, кого вы называете хиппи. А я не знаю, что такое хиппи, и не думал им быть. Хиппи — это красивый парень, он отдаст вам рубашку, подарит цветы, улыбнется и пойдет дальше. Не пытайтесь ему что-нибудь сказать. Он никого не слушает. Он весь в своих мыслях. Он в поисках самого себя. Он обретает себя. Что бы они ни делали ( если, конечно, они могут что-либо сделать) , все — для них самих. Я все объясню вам вместо них. Для меня все просто. Все таково, потому что так оно и есть. И не более того. Что? Да больше ничего. Почему? Почему? На эти «почему» отвечает своими бесконечными «потому» ваша мать, и мозг привыкает к этой схеме. «Почему?» -«Потому». «Почему?» — «Потому.» А если было бы 2 матери, и одна говорила бы одно, а другая — другое, ваш мозг стал бы подобен моему. А если у вас была дюжина родителей и ни одному вы «не верили бы», или «верили бы» ? Так и на этом суде. Я не бросаю вызова свидетелям. Если вы хотите, чтобы я поверил, что я плохой, я поверю. Не все ли равно вам, что я думаю о вас?

Мне все равно, во что вы верите. Я знаю, кто я такой. Все заботятся только о себе, вы осознаете, что каждому есть дело только до себя. И говорить бессмысленно. Сколько денег ушло на этот процесс, какую вы сделали из него сенсацию! Я не люблю сенсации! В пустыне их нет. Я прятался в пустыне. А вы явились туда и схватили меня. Помните? Что вы можете доказать? Себе — все, что угодно, в том числе и что судьи влияют на вас. Я смотрю на судей, а они на меня — нет. Боятся. И знаете почему? Из-за газет.

Вы проецируете страх. Вы проецируете страх. Сделав меня монстром, зверем на всю жизнь, — потому что я не могу выиграть это дело. Если бы я смог бороться с этим, то убрал бы монстра и страх. И вам надо было бы найти другой источник страха, потому что этот страх — ваш. Вам нужно его спроецировать, и тогда вы находите старого бродягу, человека-никто из мусорного бака и тащите его в суд. Вы надеялись сломать меня. Это невозможно, потому что вы убили меня уже много лет назад. Надзиратель спросил меня, хочу ли я выйти на свободу, а я в ответ спросил — а хочет ли он этого? Вы и есть тюрьма, все ваши процедуры-процессы. Процесс происходит над вами, и он хуже процесса надо мной. Мне спокойно в тюрьме, поскорее бы все закончилось. И не мне одному так хочется.
Но оставим в стороне эмоции и мотивы свидетелей. Вы необъятны и велики вместе с обществом и знаете, кто вы такие. Ваша Честь, я не хочу более перемалывать одно и то же, даже трудно вообразить, о чем Вы могли бы говорить и говорить.

(Пауза)

Я был освобожден из заключения и вынес оттуда один хороший урок: никому ничего не говорить. Только слушать. Когда ты маленький, сидишь себе и помалкиваешь, и когда кто-то говорит: «Сиди смирно»,- ты сидишь пока, не сообразишь, что стал сильнее его. А когда ты это понимаешь, то поднимаешься, дашь ему как следует и приказываешь сидеть тихо. Я больше сижу, потому что был неоднократно бит за то, что не знаю своего места, и даже научился не говорить людям то, с чем они не согласны. «Янкиз» — хорошая футбольная команда, и «Доджерс» хорошая, я согласен с каждым. Я делал все, чтобы поладить с вами и ни разу не просил делать того, чего вы не хотите. Я всегда говорил: «Делайте то, что подсказывает вам любовь». Если она скажет встать и драться, я буду, но если эту проблему можно обойти, я сделал все для сохранения мира. Потому что единственное, чего я так хочу, — это мир, каким бы он ни был. В смерти тоже можно его обрести и скоро я буду там его искать.

Я отразил ваше общество в вас же самих. Каждая из этих молоденьких девочек была лишена дома. Каждый из этих парнишек был лишен дома. Я сделал все, что мог, и как отец, и просто как человек, чтобы они почувствовали ответственность перед самими собой и не были бы слабыми и не рассчитывали бы только на меня. Я часто говорил им — слабые мне не нужны. Если не можете настоять на своем, не просите у меня совета. Вы сами знаете, что делать. За эту философию меня ненавидят, я же даю детям полную свободу ради них самих. Падая, ребенок учится быть сильным. Мне возражают, что я должен их вести. Куда? Куда хотите вы? К наркотикам? В армию? Отпустите детей и следуйте за ними, а не наоборот — вот что я делал в пустыне. Я делал это — я следовал за вашими детьми, за теми, кого вы не желали видеть, за каждым из них. Я никогда не просил их пойти со мной — это они просили меня.

(Пауза)

Было много разговоров о бездонной шахте. В пустыне я нашел дыру, ведущую к подземной реке на север, и назвал ее бездомным колодцем — ведь куда может вести подземная река? Я прикрыл эту дыру, спрятал, и назвал «Дырой дьявола». Можно назвать это «шуткой нашей Семьи» о бездонной шахте. Сколько же людей можно было бы в нее упрятать?! А 40-50 человек на ранчо играли в волшебное магическое путешествие. Рэнди Старр воображал себя голливудским каскадером, хотя не умел делать трюков. Другой был кинозвездой, не снявшийся ни в одном фильме. Все играли свои роли, каждый день разные,- то ковбой с пистолетом, то индеец в лесах, то ватага детей. Посредством этой игры создавалась своя реальность. И вот вы переходите в заговорщики. Мощь внушения сильнее, чем любой заговор, разум больше пределов понимания. Заговор же может состоять и в дурных помыслах, скажем, в желании беды. Когда музыка поднимает молодежь против истеблишмента, разрушающего мир, не заговор ли это?

Я показал людям, как мыслю, своими делами. Они смотрели на то, что я делаю, и пытались делать то же, но иногда они были так ослаблены своими родителями, что и подняться не могли. Но в чем моя вина? Разве моя вина в том, что ваши дети делают то, что они делают?

Теперь девушкам говорят о том, что они должны давать показания. Если девушки придут сюда и скажут что-нибудь хорошее обо мне, вы все перевернете с ног на голову и скажите, что все было плохо. Вы должны будете сказать: «Что ж, он настроил девушек, чтобы они так говорили. Он настроил их так, чтобы они не говорили правду.» Но сегодня — правда одна, завтра другая — она двигается со скоростью тысяч миль по Вселенной.
Культовый лидер хиппи — так вы меня называете. «Культовый лидер хиппи» — это ваши слова. А я деревенский парень, так и не повзрослевший. Я сел в тюрьму в 8 лет, вышел в 32. Я так и не приспособился к вашему свободному миру. Я так и остался тупой деревенщиной.

Если хотите жить со своими противоречиями — живите. Но для меня все просто и ясно, здесь и сейчас. Каждый из нас знал, что делал, и я знаю, что делаю и что буду делать. Я не признаю суд, я признаю прессу и людей.

СУДЬЯ: Вы закончили, мистер Мэнсон?

МЭНСОН: Вы можете вечно продолжать ничего не значащий словесный понос. А я бы хотел спросить свидетелей, что думают они? Посадить меня несложно. Да я и провел там почти всю свою жизнь. А что будет с вашими детьми? Их все больше и больше -противостоящих вам.
СУДЬЯ: Что-нибудь еще?

МЭНСОН: Нет. Мы все — в своих собственных тюрьмах, камерах-кельях и наедине со своим временем. Я не могу судить никого. Что делают другие — не мое дело, до тех пор, пока они не обратятся ко мне. Тюрьмы — в вашем сознании. Разве вы не видите, что я свободен?

Сначала суд приговорил его к смертной казни. Затем смертную казнь заменили пожизненным тюремным заключением… На момент публикации этой стенографии Чарльзу Менсону 77 лет и он все так же сидит в тюрьме. Прошения о помиловании отклоняются ежегодно…

На заметку »

Учтите, что если вы хотите купить дом под киевом цены на этот вид недвижимости постоянно растут, так что спешите, пока они не взлетели выше крыши. Все детали по ссылке.

Метки: